Guilty pleasures *

[triglochin]

выражение это пришло на ум, когда очень хотелось поделиться радостью от услышанной и увиденной "Валькирии". Не то, чтобы я на самом деле думала, что в искусстве, музыке, или конкретно творчестве Вагнера есть что-то постыдное.
Но вот ведь... Может, дело в том, что очень часто приходится слышать рассуждения о том, как вредно отрываться от реальности и как этому может способствовать именно искусство (которое, конечно, дорога, которая ведет в Иерусалим, но и обратно, судя по всему, тоже ведет?). Слышать (читать) - да и немало думать о том же.
И надо же было так случиться (конечно, надо! и оно непременно так случается и вовсе неслучайно), что, начав недавно знакомиться с одним очень-очень известным текстом, натыкаюсь там на такоe (интересно попробовать отвлечься от того, что написано это было в конце IV века)

Меня увлекали театральные зрелища, они были полны изображениями моих несчастий и служили разжигой моему огню. Почему человек хочет печалиться при виде горестных и трагических событий, испытать которые он сам отнюдь не желает? И тем не менее он, как зритель, хочет испытывать печаль, и сама эта печаль для него наслаждение. Удивительное безумие! Человек тем больше волнуется в театре, чем меньше он сам застрахован от подобных переживаний, но когда он мучится сам за себя, это называется обычно страданием; когда мучится вместе с другими - состраданием. Но как можно сострадать вымыслам на сцене? Слушателя ведь не зовут на помощь; его приглашают только печалиться, и он тем благосклоннее к автору этих вымыслов, чем больше печалится. И если старинные или вымышленные бедствия представлены так, что зритель не испытывает печали, то он уходит, зевая и бранясь; если же его заставили печалиться, то он сидит, поглощенный зрелищем, и радуется.

Слезы, следовательно, и печали любезны? Каждый человек, конечно, хочет радоваться. Страдать никому не хочется, но хочется быть сострадательным, а так как нельзя сострадать, не печалясь, то не это ли и есть единственная причина, почему печаль любезна? Сострадание вытекает из источника дружбы. Но куда он идет? Куда течет? Зачем впадает он в поток кипящей смолы, в свирепый водоворот черных страстей, где сам, по собственному выбору, меняется, утрачивает свою небесную ясность, забывает о ней. Итак, прочь сострадание? Ни в коем случае! да будут печали иногда любезны. Берегись, однако, скверны, душа моя, ты, находящаяся под покровом Бога отцов наших, достохвального и превозносимого во все века; берегись скверны. И теперь я доступен состраданию, но тогда, в театре, я радовался вместе с влюбленными, когда они наслаждались в позоре, хотя все это было только вымыслом и театральной игрой. Когда же они теряли друг друга, я огорчался вместе с ними, как бы сострадая им, и в обоих случаях наслаждался, однако. Теперь я больше жалею человека, радующегося на позор себе, чем того, кто вообразил, что жестоко страдает, лишившись губительного наслаждения и утратив жалкое счастье. Это, конечно, настоящее сострадание, но при нем печаль не доставляет удовольствия. Хотя человека, опечаленного чужим несчастьем, одобряют за эту службу любви, но, по-настоящему милосердный, он предпочел бы не иметь причины для своей печали. Если существует зложелательная благожелательность - что невозможно, - тогда и человек, исполненный искреннего и настоящего сострадания, мог бы пожелать, чтобы были страдальцы, которым бы он сострадал. Бывает, следовательно, скорбь, заслуживающая одобрения; нет ни одной заслуживающей любви. Господи Боже, любящий души, Твое сострадание неизмеримо чище нашего и неизменнее именно потому, что никакая печаль не может уязвить Тебя. "А кто способен к этому"?

Но я тогда, несчастный, любил печалиться и искал поводов для печали: игра актера, изображавшего на подмостках чужое, вымышленное горе, больше мне нравилась и сильнее меня захватывала, если вызывала слезы. Что же удивительного, если я, несчастная овца, отбившаяся от Твоего стада, не терпевшая охраны Твоей, опаршивел мерзкой паршой? Потому-то и была мила мне печаль, - не та, которая проникает до глубины души: мне ведь не нравилось терпеть то, на что я любил смотреть - рассказ о вымышленных страданиях как бы скреб мою кожу, и как от расчесывания ногтями, начиналось воспаление и отвратительная гнойная опухоль. Такова была жизнь моя, Господи: жизнью ли была она?

(Блаженный Августин, "Исповедь", книга 3, главы 2-4)


Вот. Это было, пожалуй, главное. Но в дополнение - из того, что уже привлекло внимание в связи с этой темой: рассуждение из совсем-совсем другой "оперы", к которому я подхожу осторожно, но все-таки приведу, интересно же (выдернула фрагмент как уж получилось, но лучше, конечно, посмотреть в контекстe)

(...) Напомню вам в этой связи фразу из шекспировского "Гамлета": "Господи, мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать" [1]. Есть что-то, следовательно, что дано нам как "я", как "мы", а есть еще что-то, о чем мы не знаем и что можем лишь открыть в качестве нашего "я" в нас самих (это уже из области возможного).

Итак, миф, сочетаемый с ритуалом, есть не просто некоторое представление, правильное или неправильное, о мире, но имеет, к тому же, конструктивную, человекообразующую сторону: нечто такое, через что в человеке становится "что-то", чего не было бы, если бы не проходило через некую машину, пока называемую нами мифом или ритуалом. Приведу простой пример, взяв рабочую сторону мифа. Традиционная архаическая ситуация: ритуал оплакивания умершего. Казалось бы, нелепая и к нашему делу не относящаяся вещь. Я сталкивался с ней еще молодым, в отдаленной от цивилизации грузинской горной деревне, когда присутствовал на похоронах и слушал ритуальное пение. Этим делом обычно занимаются профессионалы – плакальщицы. (Очевидно, в русском фольклоре и в русских обычаях есть то же самое. Лишь язык и детали ритуала различаются.) Это очень интенсивное пение, близкое к инсценировке, своего рода мистерия. Слово "мистерия" я употребляю не случайно. В греческой культуре были так называемые Элевсинские мистерии, которые вовлекали массу людей в определенный строго организованный танец с пением, в определенное состояние, индуцируемое коллективным действием. Короче, такого рода оплакивания, как грузинское, являются, несомненно, архаическими остатками более сложных и более расчлененных, развитых мистерий, когда интенсивно разыгрываются выражения горя через многообразное и монотонное пение, доходящее до криков. И все это выполняется профессионалами, которые явно не испытывают тех же состояний, что испытывают родственники умершего, из-за чего мне это казалось ритуализированным лицемерием. Но одно было бесспорно: сильное массовое воздействие на чувствительность переводит человека, являющегося свидетелем или участником такого ритуала, в какое-то особое состояние. Лишь потом, уже гораздо позже мне стала понятной эта чисто формальная сторона, которую я раньше отвергал.

Постараюсь ее пояснить. Если человеческие связи и отношения в той мере, в какой они длятся и повторяются (ведь горе, привязанность – это эмотивные психические состояния, которые случаются в человеческой жизни, длятся во времени и воспроизводятся; люди всегда волновались, влюблялись, помнили, были привязаны к кому-то, испытывали гнев, радость), в общем, все переживания, и в том числе понимание (ибо оно тоже характеризуется интенсивностью переживания), были бы предоставлены потоку или естественной смене наших нервных реакций и состояний (например, если бы память об умершем близком зависела от нашей способности, в чисто физическом смысле, приходить в состояние волнения и в этом смысле помнить о своих отце или матери), то они рассеивались бы самим временем, были бы подвержены процессу отклонения и распада. Поставьте простой психический эксперимент: мы знаем, что в силу порогов нашей чувствительности, в силу времени невозможно находиться в одном и том же состоянии, скажем, в состоянии радостного возбуждения, умственного сосредоточения, гнева, радости, привязанности. Само по себе любое такое состояние подвержено хаосу. И то же самое происходит с памятью об умершем: предоставленное самому себе переживание горя развеивается по ветру, не имеет внутри себя как психическое состояние причин дления, причин для человеческой преемственности, сохранения традиции, называемой обычно уважением к предкам. То есть, фактически мы получаем следующую мысль: забыть – естественно (так же как животные забывают свои прошлые состояния), а помнить – искусственно. Ибо оказывается, что эта машина, например, ритуальный плач, как раз и интенсифицирует наше состояние, причем совершенно формально, когда сам плач разыгрывается как по нотам и состоит из технических деталей. Я могу назвать это формальной стороной в том смысле, что она никакого непосредственного отношения к содержанию не имеет. Дело не в содержании чувства горя, а в том, чтобы разыграть горе четко сцепленными техническими и практическими элементами действия. И они, действуя на человеческое существо, собственно и переводят, интенсифицируя, обычное состояние в другой режим жизни и бытия. Именно в тот режим, в котором уже есть память, есть преемственность, есть длительность во времени, не подверженные отклонениям и распаду (которым они были бы подвержены, предоставленные естественному ходу натуральных процессов). Мы помним, мы любим, мы привязаны, имеем совесть – это чисто человеческие состояния – тогда, когда мы уже прошли через формообразующую машину.

(М. Мамардашвили, Лекции по античной философии)


Уф. От себя - три строчки, в заключение.

На самом деле, выдумывать вселосипед нет никакой необходимости - мудрые и замечательные люди подчеркивали пользу искусства, также мудрые, но иначе видящие жизнь люди подчеркивали его опасности, каждый в итоге может вполне оставаться при своем и, главное, выбирать то, что принесет наибольшую пользу лично ему (фу, какая сентенция получилась).
Для меня самой (и, пожалуй, именно сейчас) важно то, как искусство помогает выразить то, что сам выразить не можешь, а заодно - глубже понять те же чувства и переживания, соотнести с другими и чем-то бОльшим (но, конечно, очень важно и то новое, что искусство помещает в человека). Что до отрыва от реальности - это ж надо еще иметь, во-первых, такую возможность :Р, а во-вторых сцепление с реальностью, наверно - дело усилия, тем более, раз оно диктуется совестью.

Попутно возник вопрос: проблема эта интересует только отпетых мракобесов верующих людей, а для остальных - чем больше, тем лучше, или все-таки нет?
(update: ах да, может и интересовать - если, например, работать/учиться мешает)

А чтобы всем окончательно поплохело, замечу, что опера, по-моему, дело конечно не постное - так что постараюсь пока больше не.

_______________

* "постыдные удовольствия(?)" - удовольствие, получаемое, чаще украдкой, от чего-либо вредного (вроде попсы или шоколадок)

PS вот ведь, должно быть, нагородила глупостей? :0) sorry, если так

Comments

[julius-nyunius.livejournal.com]

О, Августиша, любовь юносци моей! )) Помню, "Исповедь" за 2 дня заглотнула в свое время, а "Град Божий", конечно, подольше. Это было лирическое отступление ))) По поводу сабжа - ну вообще да, если быть последовательным мракобесом
верующим человеком, то однозначно позиция Августина (и это еще, хочу заметить, не самая жесткая позиция - вон, мы с сестрой все спорим, как правильно детей воспитывать, так она мне Феофана Затворника цитирует. Который утверждал, что, мол, чтобы вырастить из детей верующих людей, надо с детства их приучать к созерцательной жизни, молитве, посту, радио "Радонеж" и запрещать не только все зрелища и развлечения, но даже учение, стремление к мирским знаниям, ибо это все суть похоть очес и гордость житейская). Ну а мне так не удается, конечно, жить... Ты хоть к искусству приобщаешься, а я ваще спортивный болельщик и фанат, слежу за всеми соревнованиями по любимому виду спорта, с ума схожу... Это, конечно, очень постно )) Вот когда так поучилось, что в этом году Олимпиада выпала на первую неделю Великого Поста, я выбрала олимпиаду, что весьма прискорбно, конечно. Обычно в Великий Пост вообще TV не смотрю.

не самая жесткая позиция

[triglochin.livejournal.com]

интересно то, что я в этих словах не вижу даже именно осуждения искусства, там осуждение скверны - так она из сердца исходит, а не наоборот?.. Или это натяжка?

Про воспитание - это боль :Р Наверно, каждому свое..
Хотя, вот, с огромным удовольствием и, надеюсь, некоторой пользой, читаю книгу современной т.е. ныне здравствующей монахини из Англии, о детях. При том, что попустительской ее позицию никак не назовешь, все же склоняюсь к тому, что это очень здраво - понимать, что мир изменился, что на самом деле, что бы отдельные ортодоксы не думали, он меняется всегда, и христиане должны уметь жить в том мире, какой им дан. При этом, конечно, стремясь к высшему.
**
:0) а я вот только сейчас - не читаю даже, а слушаю аудио (но мне это подходит для восприятия).

[leptoptilus.livejournal.com]

Есть, что сказать, но нет времени. Как-нибудь.

[triglochin.livejournal.com]

Ok