про Шварца

[triglochin]

среди многих прекрасных людей (а некоторые даже пугающе великие), населявших первую половину 20-го века (это в основном - кто-то раньше, кто-то - позже) одним из самых родных (если не - самый) для меня - почему-то Евгений Львович Шварц. В чем тут дело?.. Может, в пьесах, давно любимых и читанных-перечитанных, и дневниках, а еще - стихах (их немного, но зато написано о том, что для меня оказалось очень важно). Конечно, в нем самом - странно, на самом деле, ведь по сути никакой связи нет, а вот так вышло.

Сегодня нашла вдруг небольшой текст - воспоминания Л. Н. Трауберг (тех, кто не знаком с книгой "Сама жизнь", хочется предупредить о ее особенном стиле - мне кажется, что это как бyдто запись устной речи, текущей, как ручей, по своему прихотливому руслу).


Разлюбите его, кабана!

Наверное, о существовании Евгения Львовича Шварца я знала и в детстве. Тогда были журналы "Чиж" и "Ёж", а в них — стихи Олейникова и Хармса. Неужели Шварц никак не был с этим связан? Скорее — был.
Однако помню я его только со встречи на Невском 18 декабря 1944 года. Кстати сказать, если мы узнали друг друга, мы друг друга знали (какая странная фраза). Но когда мы виделись до этого, я забыла.
Итак, семья наша вернулась в Питер летом, примерно к августу. Я поступила в университет. Тогда Нева ещё замерзала, и мы, студенты, ходили зимой по льду к Сенату и Синоду. Оттуда нетрудно дойти до Невского, хотя и не очень нужно — именно это место оставалось довольно страшным и даже снилось мне много лет в каком-то нехорошем соусе. Витрины большей частью были забиты фанерой. Перед одной из них я увидела человека, на мой взгляд — немолодого, хотя ему было не больше 50 лет (наверное, меньше).
Почему-то он меня узнал, хотя мне было уже лет … и, худо-бедно, я напоминала барышню. А может, я его узнала и поздоровалась. Помню одно: он сказал, что через какой-то срок (год? два? три? Это — забыла) в витрине будет сверкать рождественская ёлка. Конечно, он не ошибся.
В конце мая или начале июня 45-го года меня позвала к себе Надежда Николаевна Кошеверова, заслуживающая многих очерков. В суете и вранье кино, особенно — советского, она сохранила те черты, которые через очень много лет побудили Сергея Сергеевича Аверинцева спросить меня: "Кто эта прекрасная питерская дама?". Ко всему прочему, она замечательно стряпала. Обед, даже и по тем временам, был очень вкусный, но, при моей безумной любви к еде, не это оказалось главным. Н. Н., Николай Павлович Акимов (её бывший муж, а позже — очень близкий друг) и Е. Ш. обсуждали будущий фильм "Золушка". Зачем она позвала меня, не знаю, но сочетание событий (май или июнь 45-го!), времени года, когда в Питере деревья очень светло-зелёные, самого обеда и бесед о "Золушке" создало один из райских эпизодов моей жизни. Что говорили взрослые, начисто не помню, но знаю, что райским это было. Те, кто ругают "Золушку", не были там и тогда в нашей бедной стране.



Эти три человека: желчный Акимов, добрый Шварц, умная Н. Н. — хотели обрадовать и утешить очень замученных людей. Стыдно такое писать, но это правда.
Жили мы со Шварцем почти рядом, но ни они с женой, ни мои родители друг у друга не бывали. Я — была, забегала зачем-то, уходя в том же доме № 8 от одной прелестной и старомодной дамы, доносившей дух Серебряного века, на котором я тогда свихнулась. Помню, мы с ней дуэтом читали Ахматову и, кажется, Гумилёва. Мандельштам, самый для меня важный, ей не нравился. Но речь не о ней, а о доме Шварцев я ничего сказать не могу; именно, забегала.
Когда мы переехали в Москву (май 53-го), Н. Н. останавливалась у нас, и к ней приходил Акимов. Позже, приезжая в Питер, я видела их обоих, а насчёт Шварца опять же не помню. Наконец, году в 57-м Акимов пригласил меня на "Филумену Мартурано" с Симоновым и Мансуровой (это — та пьеса, по которой сделали картину "Брак по-итальянски" с Марчелло Мастроянни и Софи Лорен). Зал был набит, и я сидела на откидном стульчике рядом с Евгением Львовичем. В антракте они (Е. Л. и Н. П.) спросили, хочу ли я видеть "молодую красивую Груню". Наверное, многие знают, что Олейников, задолго до этого, написал стихи служившей у них женщине. Там была строчка про кабана, вошедшая в поговорку, а к ней он обращался так, как я сейчас написала. Получалось так:
Молодая красивая Груня, / разлюбите его, кабана, / потому что у Шварца в зобу не / спирает дыхание, как у меня. / Разлюбите его, разлюбите! / Полюбите меня, полюбите!
Суть была в том, что эта женщина дала Ш. какую-то квитанцию ("ею Шварцу квитанция выдана, / для меня же квитанции нет"). Вскоре она села, кажется — из-за мужа, а в 50-м вернулась и вот, пришла в театр.
Меня подвели к ней. Она была маленькая, седая, необычайно милая. Я что-то пролепетала, а она улыбалась.
Прошло ещё много лет, стали выходить записные книжки Шварца или ещё какая-то форма записей. Очень советую прочитать; из них следует, что в те времена даже известный человек мог не стать ни палачом, ни предателем, ни узником. По-видимому, это чудо. Замечу (хотя можно было сказать об этом раньше), что Шварц был верующим, а может быть, и церковным. Кроме того, он принадлежал к достаточно редкому "до беспорядков" народу — полуевреям, причём в совсем уж жалобной его форме: еврей — отец.
Я знаю по себе и по свидетельству экспертов (?), что это — совсем Бог знает что. Собственно говоря, такие люди — просто никто, для иудеев — не иудеи, для эллинов — не эллины. Если ты к тому же хочешь быть христианином, ты понимаешь, как это полезно.
Среди записей оказалась одна, из которой следует, что тихий и добрый
Е. Л. буквально не выносил моего отца. Да, casus conscientiae… С одной стороны, папу очень жалко, тем более что почти сразу после того, как Ш. это написал, случился полный крах, кампания против космополитов. С другой, понимаешь, что Ш. прав; кто-кто, а я-то помню, как лютовал папа, став на контроль в Дом кино, да и дома уже бывал неожиданно сердитым. Ш. писал это не для печати. Он так думал и так написал. Печатать ли такие записи — дело другое, но не мне судить. Чтобы видеть объёмное тело, а не плоскость земной правды, смотрю в мемуары Елены Кузьминой и читаю фразу: "Трауберг был абсолютно добр". Нет, не тогда, когда писал Ш., лет на двадцать раньше. Значит, вот как шло у одного из тех, кто попал в капкан "советского искусства". Может быть, и это — другая тема, но здесь и сейчас надо об этом сказать.
Больше я ничего о Шварце толком не помню. Наверное, самое важное — одно: и в такие эпохи можно в капкан не попасть. Но он молился, это — совсем другое дело. Замечу напоследок, что и совсем не сказочный Хармс молился о счастье для своей жены Марины. Несколько лет назад появилась книга человека, который разыскал её, немыслимо старую, в Латинской Америке. Против каких бы то ни было вероятностей она вынесла арест и гибель мужа, немецкий (!) лагерь, ещё что-то и чуть ли не большую часть своей жизни была счастлива.

http://www.istina.religare.ru/article93.html


вот доберусь до нужной книжки, и расскажу, может, подробнее про стихи...